Вадим ничего не ответил. Я порылся в холодильнике, достал открытую банку рыбных консервов, шоколадку. Потом выбрал из горы немытой посуды пару стаканов, ополоснул их горячей водой и передал Вадиму:

- Разливай.

Вадим наполнил стаканы портвейном на две третьи от края. Мы сели за стол.

- За что пьем? - поинтересовался я. - За встречу?

- За встречу, - согласился Вадим.

Мы чокнулись, выпили. Занюхали портвейн булочками. Помолчали. Я понимал, что у Вадима, никогда не отличавшегося любовью к портвейнам, случилось что-то неординарное. Он пришел ко мне разрешить мучившие его сомнения - укрепиться в каком-то своем внутреннем решении или безвозвратно отказаться от него.

- Ты давно был в Мелешках? - задал я нейтральный, как мне казалось, вопрос и неожиданно попал в точку.

Вадим, до этого в прострации ковырявший вилкой рыбные консервы, отодвинул банку в сторону, поднял глаза от поверхности стола, изучающе, сосредоточенно посмотрел на меня и произнес, без всяких предисловий, то главное, ради чего он и пришел ко мне. Но произнес не как один из возможных вариантов решения, мучавших его вопросов, а как единственно верный:

- Я уволюсь с работы и перееду жить в Мелешки, в монастырь.

- ?!!

- Я вернулся оттуда неделю назад. Это... Это... Это ужасно.

- Что ужасно?

- Все. Буквально все. Я не могу больше жить так, как мы живем - по животным законам.

- О чем ты?

- Ты говорил когда-то, что веришь в Бога...

- Говорил...

- Я не уверен, что ты меня поймешь, но постарайся. Кроме тебя меня никто не поймет. Поднимаясь к тебе по лестнице, я еще не знал, как решить. Сейчас я уже все решил, без всяких обсуждений. Сам. Потому что я должен был сам решить... Но я хочу, чтобы и ты понял меня...

Я видел, что Вадим волнуется. Его волнение передавалось мне. Надо было как-то снять возникшее напряжение. Я поднял бутылку и расплескал по стаканам еще грамм по сто портвейна.