— Как тебя зовут? — спросил гестаповец на первом допросе. — С каким заданием вас сбросили?

Она не отвечала. Гестаповец ждал, глядя на нее спокойными, холодными глазами. Наверное, для него не было неожиданным то, что она не желает отвечать. Подождав немного, он сказал все тем же размеренным спокойным голосом:

— Вы все захвачены с поличным. Приговор вам объявлен. Но мы оставим тебя жить, если ты расскажешь все.

Он внимательно посмотрел ей в лицо, окинул взглядом с головы до ног.

— Сколько тебе лет? — и сам ответил: — Наверное, не больше двадцати? Совсем еще молодая... У тебя, наверное, есть отец и мать? Они ждут тебя, не правда ли? — и усмехнулся: — А может быть, ждет еще кто-нибудь? Такую девушку, а? Ты хочешь вернуться домой?

И на это она ответила молчанием. Что говорить с фашистом? Конец один.

Но он, этот гестаповский следователь с непроницаемым, ничего не выражающим лицом, в аккуратно застегнутом мундире с эсэсовским знаком — двумя белыми молниями на черной петлице, — видимо, полагал, что его спокойствие и даже некоторое подобие доброжелательности в голосе подействовали на нее. Выждав еще немного, он, по-прежнему пристально глядя ей в глаза и, очевидно, считая, что это производит на нее нужное впечатление, сказал:

— Я дам тебе подумать. Может быть, ты все-таки захочешь вернуться домой? — и, вызвав конвойного, приказал увести ее.

...Камера-одиночка — три шага на четыре. Расчерченное решеткой окно у потолка.