Она не договорила, только сейчас заметив Катю, и краска залила ее лицо, и веснушки сделались бронзовыми, яркими, и от этого глаза ее стали прозрачны и голубы.

– Здравствуйте, дядя Шура, – сказала она, – чего ж к нам не зайдете?

– Здравствуй, Настьюшка, – улыбнулся Серебровский и хотел было, обняв ее за шею, поцеловать в лоб, но она чуть отодвинулась от его руки, и он только тогда понял, что перед ним уже не подросток-олененок, а красивая девушка – высокая, рыжеволосая, с глазами, которые сейчас погасли, сделавшись спокойно-синими.

– А это кто? – спросила Настя, не поворачиваясь к Кате.

– Катя, – ответил Серебровский.

– Мы здесь рисуем, – пояснила Катя.

– Студенты, что ль?

– Студенты… Вы бы не согласились мне попозировать? – спросила Катя.

– Фотографировать, что ль, хотите?

– Рисовать…

– А чего рисовать? Фотоаппараты на это продаются… Дядя Шура, ну, я пойду… Коровы мои разбредутся… Может, навестите? Папаня рад будет, он вас вспоминает…

– Обязательно приду, Настьюшка. Я сначала в лесу отсыпался… Теперь отошел. И приду.

– Вы же хотели купить молока, – сказала Катя. – Настя, тут где можно молоко купить?

– Кому?

– Деду…

– Какому деду?

– Мне, – пояснил Серебровский и снова полез за сигаретами.

– Она что – внучка вам? – со странной надеждой спросила Настя.

Катя рассмеялась и ответила:

– Внучка… У меня дед молодой, хорохорится…

Лицо Насти враз ожесточилось, и она ответила, повернувшись к Серебровскому:

– Я вам сама принесу молока, Александр Яковлевич, мне Ромка объяснил, где вы живете.

– Спасибо.

– Дайте мне закурить, – сказала Катя, глядя вслед девушке, которая почти совсем скрылась в траве, только рыжая голова ее прорезала синь луга.