Григорий Васильевич принес с чердака вяленых судаков, а жена его Елена Павловна достала из погреба малосольных огурчиков – маленьких, шершавых, один к одному.

– Колбасы порежь, – сказал Григорий Васильевич жене, откупоривая бутылку шампанского.

– Зачем колбаса? – спросила Катя. – Рыба такая вкусная.

– Так колбаса ведь из города, – удивленно ответил Григорий Васильевич. – Как же без колбаски? Без нее стол торжество теряет…

– Они ж городские, – сказала Настенька. – У них колбаса не в радость.

Девушка сидела поодаль, возле окна, и закатные лучи солнца, обтекая ее, делали контуры траурными, бело-черными, и лица ее не было видно, только изредка, когда она чуть наклонялась вперед, маслено, как вечерняя морская вода, высвечивались глаза.

– Угощай гостей, – сказала Елена Павловна, – заговоришь людей-то, министр… Ему бы все поговорить, – улыбнулась она Серебровскому, – к старчеству язык распустил, нет теперь на него страху… Настька, садись…

Настьюшка отрицательно покачала головой.

– Чего там, как мумия, выставилась? – спросил Григорий Васильевич, разливая шампанское по стаканам. – Со свиданьицем, Яковлевич.

– Будь, здоров, Григорий Васильевич.

Катя опустила в стакан ложку и стала размешивать шампанское, и оно сделалось пенным, шипучим.

– Это зачем? – не допив, изумленно спросил Григорий Васильевич. – В том игра, чтоб шипело, а вы газ с него выпускаете.

– В городе все так, – сказала Настенька, – чтоб выделиться…

– Нет, – сказала Катя, – что вы, Настенька… Так просто вкуснее. Хотите попробовать?

– Еще чего! – сказал Григорий Васильевич. – Я ей попробую поперек спины вожжами.