В окрестностях Сарона часто случаются землетрясения — коен гадоль просит: и да не станут их дома их могилами. И затем начинался торжественный проход, нет, шествие, праздник: все следовали за первосвященником к его дому, он вышел живым из святая святых, все прегрешения искуплены, все очищены, исцелены, и они пели, что он подобен лилии, луне, солнцу, утренней звезде в облаках, золотому блюду, цветущей оливе… Вот, господа, как было и как снова будет в Храме после прихода Машиаха. Мы читаем это, — он похлопал по своей книге, — в Мишне Йома

Он определенно обращался к Блейлипу — тыкал в него пальцем без ногтя.

— Кто вы? Отвечайте и смотрите на меня! Кто вы?

Блейлип назвался и задрожал: школьник в классе.

— Примите мое глубочайшее уважение, ребе. Я приехал, потому что мне хотелось побольше узнать о вашей общине.

— Мы не островитяне Южного моря, сэр, наши обычаи хорошо известны со времен Синая. Не надо отводить глаза! Мы не что-то новое в мире.

— Простите, ребе, не новое — незнакомое!

— Вам.

— Мне, — признался Блейлип.

— Вот именно поэтому я и спрашиваю. Кто вы, кого вы представляете, кто вы нам?

— Я еврей. Как и вы. Один из вас.

— Наглая ложь! Атеист, разрушитель! Для нас существует Всевышний, радость, жизнь! Для нас существует вера! А для вас? Я только что рассказывал вам о том, что творится в вашей душе, эмес?

Блейлип знал это слово: «правда», но он был всего лишь гостем, и не хотел слишком многого, его вполне устраивал небольшой кусочек правды, чтобы его можно легко проглотить, не рискуя подавиться.

— Значит, мир, по-вашему, был сотворен напрасно, эмес? — спросил раввин.

— Я не очень в этом разбираюсь, теология меня не интересует…

— Папочки, — сказал раввин, — все, что вы услышали от меня сегодня, все мои слова, слова отчаяния, исходят из печени этого человека.