– Наш владыка! – повторил Жан с надменным и нетерпеливым видом.

Бросив на сына строгий взгляд, хуторянин сказал ему:

– Спесь моего сына велика, но не мешало бы поубавить ее...

– Что вы хотите этим сказать, батюшка?

Старик продолжал, точно не слыхал его вопроса:

– Я воспользуюсь сполна, по завету Господа, правом отцов над детьми совлекать их с гибельного пути.

В словах старика скрывалась такая холодная и спокойная решимость, что Жан почувствовал себя и уязвленным, и испуганным этим вступлением, в котором отцовская власть проявлялась во всем своем величавом деспотизме.

– Я не понимаю, о какой это опасности вы говорите, – начал он посмелее.

Старик продолжал, как бы не обращая внимания на то, что сказал Жан:

– С тех пор как мой сын вернулся из Женевы, он занимается одними глупостями. Я поручил ему надзор за моими полями – он этого не исполнил. Он шляется по увеселительным местам и целыми днями ничего не делает. Мне кажется, он стыдится наших простых работ. Гордость, гордость его погубит, если не будет над ним бдительного и строгого ока отца. Гордость его обуяла. Он возмущается при мысли о короле-господине. Это не к добру. Тот, кто сегодня отрицает власть своего короля, завтра не подчинится власти отца, а потом и своего Бога...

– Как можете вы это думать! Разве я когда-либо был к вам непочтителен, батюшка?

– Мой сын не может быть непочтительным. Но этого еще недостаточно. Он должен приносить пользу своим, своей стране. Он должен трудиться. Он должен, как я, среди знойного дня обрабатывать в поте лица землю, а потом удовлетворенно, спокойно отдыхать вечером среди своей семьи, у порога своего дома.

– Я уважаю полевой труд, батюшка; но разными способами можно служить своей стране. Я учился в Женеве и...

– Мой сын ничему не научился в Женеве. И, научись он там всевозможным наукам, он должен знать, что не быть ему ни лекарем, ни адвокатом, ни нотариусом, ни писарем, ни клерком, ни прокурором, ни купцом. Он должен знать, что государственные должности ему недоступны. Королевские указы запрещают это.