– Вострубите рогом в Гиве! – раздался глухой голос человека, опередившего его своим приходом.

Жан ответил на этот условный знак следующим, взятым из того же библейского стиха, предложением.

– Вострубите трубою в Раме!

Потом приблизившись, он проговорил, сообразно обычаю, установленному гугенотами:

– Добрый вечер, брат Ефраим. Брата Авраама еще нет?

– Он еще не пришел, – сказал Ефраим.

Кавалье, поглощенный своими мыслями, собирался присесть на подножие креста, но приблизившись, он вскрикнул:

– Что это повешено на том столбе? Остов собаки?

Лесничий безмолвно встал, вынул из своей охотничьей сумки огниво, высек огонь, сорвал горсть сухого вереску, зажег его и, быстро вскочив на подножие, осветил крест. На каменных перекладинах над полуизъеденным трупом волка красовались начертанные углем слова:

«Так да погибнет первосвященник Вала! Так да погибнут кровожадные волки!»

Увидев лицо этого сурового человека и читая, при мерцании его факела, этот смертный приговор, начертанный в минуту дикого возбуждения, Кавалье содрогнулся. Огонь потух, все погрузилось в темноту. Глубокое молчание ночи было прервано шумом шагов. Ефраим и Кавалье встали, внимательно прислушиваясь. Вскоре появился человек.

– Возглашайте в Бефавене! – проговорил Ефраим.

– А ты, Веньямин, знай: враг за тобою! – ответил новоприбывший.

– Это – брат Авраам! – в один голос воскликнули Кавалье и Ефраим, направившись к нему.

Аврааму дю Серру, потомку старинного, знатного рода в Лангедоке, было тогда лет около пятидесяти. Он был высокого, сухощавого и крепкого телосложения. Его бледное лицо, изрезанное глубокими морщинами, было в одно и то же время и насмешливо, и строго. Его лоб и виски были совершенно лишены растительности. Нависшие брови, седые, как и усы, почти скрывали его искрящиеся глаза. Он носил крестьянский казакин, кожаные сапоги, широкую соломенную шляпу и палку с железным наконечником.