- Это нас устроит, дарагой. А если пустить сквознячок? Нам бы градусов двадцать. - Он подкрутил усы.

- Видишь ли, трубы не остывают скоро, да и нельзя остужать камеру перед загрузками. Заметят, придется объяснять.

- Пусти сквознячок, дарагой. Оставь мне на земляном полу градусов тридцать.

- Погорим, слушай.

- Попробуем согрешить, дарагой. - Он улыбнулся.

Пятьдесят женщин мылись в бревенчатой бане - говор, стук шаек, плеск воды, пар под потолком; да пятьдесят в предбаннике толпились голые, недовольные парикмахерами.

- Становись ближе! - требовали мастера, держа бритву наготове. - Лицо склони. Руки поднимай. Под мышками! Лобок! А пора и голову остричь. Да мне-то что, но привяжутся к твоим космам. - И уже стрекотала машинка, оставляя на голове светлые полосы.

Распахнулись двери. Вошел заведующий баней Федор Иванович Шишкарев, предупредил, что брать можно только по две шайки воды.

- А если волосы длинные?

- Если уж слишком лохматая - две с половиной шайки. Мыло нарезано всем хватит.

- Поторапливайтесь! - кричал я пожилым, исхудалым теткам, подносившим одежду. - Тепло падает. Часто распахиваю двери.

- Раздетых сразу две бригады! - оправдывались они. - Колец не хватает. У тебя дрова сырые. Жару мало. Тянешь резину.

- Плотно закрыл дверь! Всё! Камера заполнена.

- Эй, ты! - крикнули мне. - Смотри не пережарь. Подвешивай подальше от труб. Мы не вшивые.

Я обеспокоенно думал: "Не придет она, наверное. Хотя и есть способы отлучиться: одна заключенная попросилась у самоохранников в больницу - сто шагов до хирурга! - другой потребовалось встретиться с нарядчиком, третьей взять газеты в культчасти... Сорвутся мои добавки с кухни. А может, Лева занят. Чистит поди картошку".

- Еще два узла! - Ко мне спустилась по ступенькам чернобровая девушка лет двадцати пяти. - Последние! - Передавая одежду на кольце, она улыбнулась: - С тобой говорили? О камере?