Все эти дни Лёнька уходил куда-то и возвращался перемазанный в глине, и я никак не мог догадаться, куда он ходит.

На четвёртый день я пошёл к Шурочке, и она сказала, что в эти дни Лёнька к ней не заходил.

От неё я побрёл на карьер и, когда я шёл туда, увидел Лёньку. Он шагал с таким торжествующим видом, что даже не заметил меня.

Я пришёл на карьер, и мне стало понятно, куда Лёнька все эти дни уходил.

В песок около родника был воткнут отрезок водосточной трубы, откуда-то утащенной Лёнькой. По трубе вода стекала в жёлоб из камней, промазанных глиной, и по этому жёлобу текла в лужи. Некоторые лужи были соединены канавками, и головастики были в них живёхоньки.

На меня нашла непонятная злость, и я даже не знал, что мне делать. Не сразу я догадался, что надо разрушить это Лёнькино сооружение, но когда догадался, то сразу принялся за дело. Ударом ноги я отшвырнул железную трубу, и она, гремя, покатилась по откосу.

Теперь вода родника снова бесплодно падала на песок, но этого мне показалось мало, и я как мог разворотил ногами камни Лёнькиного жёлоба.

Покончив со всем этим, я забрался по откосу наверх и лёг на жёсткую траву. Было нестерпимо жарко.

Я долго так лежал, а потом увидел, что кто-то спускается в карьер. Это была Шурочка. Она не могла увидеть меня, и я смотрел, куда она пойдёт. Она подошла к роднику и остановилась. Очевидно, она ничего не знала о Лёнькиной затее, потому что долго и удивлённо рассматривала развороченные каменья, куски глины и водосточную трубу.

Теперь она стояла совсем близко от меня, и я видел её лицо.

Интересно наблюдать человека, когда он думает, что его никто не видит. У многих при этом можно заметить совсем другое выражение лица, и наблюдать это не всегда приятно. Но Шурочка и наедине была такой же, как с нами. Я видел, как с весёлой серьёзностью она оглядела всё, что было вокруг неё, потом улыбнулась и стала исправлять разрушенное.