Мистер Баундерби не преминул воспользоваться столь удобным случаем и обстоятельно рассказал, как вкусно пахли тушеные угри, которые он в восьмилетнем возрасте покупал на полпенни у уличных торговцев; а также о свойствах воды, предназначенной главным образом для борьбы с пылью, которой он запивал сие лакомство. Кроме того, за супом и рыбой он занимал гостя подсчетами, уверяя его, что он (Баундерби) в отроческие годы съел по меньшей мере трех лошадей в виде колбас и сосисок. Все эти рассказы Джим выслушивал, время от времени бросая томное "прелестно!"; и, вероятно, они сильно способствовали бы его решению завтра же опять отправиться в Иерусалим, если бы не острое любопытство, которое возбуждала в нем Луиза.

"Неужели, - думал он, глядя на молоденькую хозяйку, такую хрупкую и тоненькую, очень красивую, но столь явно не на месте во главе стола, неужели нет ничего, что оживило бы эти застывшие черты?"

Есть! Честное слово, есть, - и вот оно, но в весьма неожиданном обличье. Вошел Том. Едва завидев его, Луиза вся преобразилась, и лицо ее просияло улыбкой.

Чудесная улыбка. Быть может, она особенно восхитила мистера Джеймса Хартхауса потому, что он очень долго дивился на ее безучастное лицо. Она протянула руку - маленькую, изящную, - и пальцы ее охватили руку брата, как будто она хотела поднести ее к губам.

"Понятно, - подумал гость. - Этот щенок единственное существо, которое она любит. Так, так!"

Щенка представили гостю, и он сел за стол. Наименование, мысленно данное ему мистером Хартхаусом, было нелестным, но нельзя сказать, чтобы незаслуженным.

- Когда мне было столько лет, сколько тебе, Том, - сказал Баундерби, - я приходил вовремя или оставался без обеда!

- Когда вам было столько лет, сколько мне, - возразил Том, - вы не корпели над перевранным балансом и не принаряжались к обеду.

- Оставим это! - сказал Баундерби.

- Так и не приставайте, - проворчал Том.