- Сэр, я человек простой, малограмотный и не могу объяснить джентльмену из Лондона, чем горю помочь, хотя в нашем городе есть рабочие поученее меня, которые сумели бы - но я могу объяснить ему, чем горю не поможешь. Принуждением не поможешь. Насилием не поможешь. И стоять на том, что всегда и во всем одна сторона права, а другая всегда и во всем виновата - чему даже и поверить трудно, - это уж, конечно, не поможет. И оставить все как есть - тоже не поможет. Ежели тысячи и тысячи людей будут жить все той же жизнью, и будет все та же морока, они станут как один, и вы станете как один, а между вами ляжет непроходимая черная пропасть, и длиться это будет, долго ли, коротко ли, - сколько такое бедствие длиться может. И подходить к людям без ласки, без привета, без доброго слова - к людям, которые так поддерживают друг друга в беде и делятся последним куском, как - смею думать - джентльмен из Лондона не видел ни в одном народе, сколько он ни исколесил стран - этим наверняка горю не поможешь, пока солнце не обратится в лед. А перво-наперво - не видеть в них ничего, кроме рабочей силы, и распоряжаться ими, точно это всего лишь единицы и нули в школьной задаче, или машины, которые не знают ни любви, ни дружбы, ничего не помнят и ничего не желают, ни о чем не тоскуют и ни на что не надеются, и только погонять их, когда все спокойно, и считать, что у них вовсе нет никакой души, а как только станет беспокойно, корить их за то, что они бесчувственные истуканы, - уж это никогда, никогда не поможет, пока божий свет стоит.

Стивен медлил на пороге, держась за ручку отворенной двери, и ждал, что еще потребуется от него.

- Погодите минутку, - сказал мистер Баундерби, весь побагровев от злости. - Я уже вам говорил, когда вы приходили сюда с жалобой, что вам лучше бросить это и образумиться. И еще - помните? Я вам сказал, чтобы вы и думать забыли о золотой ложечке.