Вожак толпы, громила с нечесаной бородой, заросший рыжими космами, но в дорогой меховой шапке, зло уставился на Анжель налитыми кровью глазами и свирепо спросил:

– Куда он побежал?

Она собрала все свое мужество и ответила равнодушным тоном:

– О ком ты говоришь, гражданин? Кого вы ищете?

– О ком я говорю? – эхом отозвался он. – Клянусь святой гильотиной, она тянет время! О ком я говорю, а?

Другой, еще более нетерпеливый, оттолкнул его плечом.

– Мы сели на хвост этому проклятому аристократу, а он ускользнул у нас из-под носа.

Одна из женщин, заходясь визгливым криком, объясняла происходившее. Она подняла тощую обнаженную руку, размахивая зажатым в ней ножом мясника.

– Собака-аристократ с напудренными волосами! Подумать только – с напудренными волосами! Посыпает пшеничной мукой свою поганую башку, когда добрые патриоты не имеют куска хлеба!

– Мы покажем ему, на что годится пшеничная мука, мамаша, – пообещал первый патриот. – Мы вытряхнем из его парика хлеб для бедняков. Пусть знает, собака, что его башка без этой муки ничего не стоит!

– Сначала поймайте его, – промолвил второй, видимо самый умный из них. – В какую дыру он уполз? – Он снова обратился к Анжель, застывшей в дверном проеме. – Ты заметила его или нет? Он должен был пройти здесь. Мы видели, как он свернул за угол, и он не мог добежать до другого конца улицы, пока мы не появились здесь. Так ты видела его?

– Я только минуту назад спустилась посмотреть, что происходит, – ответила она. – Если он и проходил, то, должно быть, до того, как я вышла.

Раздался всеобщий рев разочарования. Мегера с ножом придвинулась ближе к двери, и ее свирепые голодные глаза оценивающе разглядывали опрятный наряд и белое лицо гражданки Видаль с ненавистью, питаемой подобными существами к любой женщине, обладающей хотя бы в малой степени природной женственностью.