К тому же слово «растяпа», произнесенное с большим или меньшим ударением, вполне удовлетворяло его ежедневную потребность в бранных выражениях, и даже пурист-академик не смог бы потребовать большей корректности от месье Жаме в выражениях своего неудовольствия в критические минуты жизни.

Один только раз гадкий уличный проказник заставил месье Жаме выйти за единожды и навсегда очерченные границы бранных слов. Этот подросток вбил в землю колышек, а сверху пристроил продолговатую дощечку; положенная горизонтально, она представляла собой как бы качели, на один конец которых юный обитатель сточных канав положил жабу, уже несколько месяцев назад найденную им в болотистой почве соседнего карьера. Жаба несколько дней как подохла и не вызывала никакой жалости у праздных прохожих. Соорудив свою незамысловатую конструкцию, проказник мощным ударом по свободной части качелей послал ввысь бренные останки несчастной.

Погода стояла превосходная, и ласковое весеннее солнце приглашало буржуа подышать воздухом. Месье Жедедья Жаме прогуливался, как обычно, с зонтиком под мышкой, и был настроен вполне благодушно, как вдруг его шляпа просела под весом какого-то инородного тела. Сначала он не понял, в чем дело, испугался, поднес руку к пострадавшему месту и с понятным отвращением ощупал омерзительный предмет. Догадавшись, что за дождь просыпался на него с неба, месье Жаме, не вдаваясь в подробности космографии, истошно закричал:

— Свинья! Свинья!

Затем он вернулся домой. Голову он не потерял, но шляпу — безусловно. По возможности отчистив последнюю от вонючего подарка, посланного ему, как он думал, небесами, месье Жаме отказался от обеда и лег, чтобы в одиночестве полной мерой насладиться своим несчастьем.