Он сидит, обперев тощий зад на ящик Пандоры, набитый нашими желаниями, и держит дрожащими руками кривое зеркало нравственности и морали, кривизну которого он в меру своего разумения подстраивает так, чтобы мы находили свой собственный образ по крайней мере терпимым и могли мириться сами с собой без особых проблем.

Изначальные, настоящие наши желания изумительно, чудовищно нелепы. Что желаемое есть? Чего желаем мы во всякое время? Желаем себе наивысшего блага, желаем чтобы всегда на душе было счастливо, и чтобы в будущем было не хуже настоящего, а желательно, еще лучше. Но ведь если всегда счастливо, то значит - всегда одинаково! Если светлая грусть все время сменяется искристой радостью, если невзгоды борьбы сменяются упоением победы, и все это выверено и откалибровано в лучших лабораториях чувств, по самым замечательным стандартам - не надоест ли в конце концов?! Разве может все время быть одинаково и при этом счастливо? Разумеется, нет. Значит, должно быть по-разному. А если по-разному, то должно быть каждый раз что-то новое, потому что если время от времени что-то повторять, то в конце концов, опять получится однобразие и скука. А где-же каждый раз это новое взять? И кто еще доказал, что новое будет лучше? Да и всегда ли есть силы взять это новое, даже если знаешь, что оно будет лучше, и знаешь, где и как его взять? Вот поэтому-то мы хотя и желаем нового, но и боимся его, стремимся к нему и в то же самое время ограждаем себя от него, как от самой страшной напасти.

Вот ведь как: желаем мы для себя жизни полной и свободной, и притом ревниво смотрим по сторонам, как смотрит ребенок, не жует ли кто конфеты вкуснее, чем у него во рту, не пускает ли кто змея ярче, наряднее и выше, чем у него. И когда видим, как свежие чувства и новые идеи бурлят в душах и телах других людей, и чувствуем, как этот поток обходит нас далекой стороной, какими несчастными и подавленными, какими отринутыми от жизни чувствуем мы себя в своем уютном и покойном уголке, где щебечет канарейка и котенок разнеженно урчит, лежа на диванном пуфике. И страшно броситься в огонь и сгореть, и невыносимо горестно отказаться от волшебной и опасной пляски у огня. Выходит, что счастье невозможно в принципе! Так зачем же мы так упорно его желаем, вопреки разуму, вопреки логике? Почему не желаем себе вместо вечного счастья вечного покоя, а желаем его своим лютым недругам? Кто же враг нашему счастью?