Презрительная нотка в голосе графини напомнила мне моих соотечественниц поколение назад. Это была жёсткая и отвратительная нотка, она не соответствовала характеру графини, которая на мгновение показалась совсем не такой, какой старается представиться мне.

Поездка по суше оказалась не удобнее морского плавания. Мы с графиней долгие часы проводили в большой громыхающей карете, Катрин сидела перед нами спиной к лошадям; карета раскачивалась и подпрыгивала на рытвинах плохих дорог. Полковнику и графу было лучше; они ехали верхом и держались перед нашей качающейся тюрьмой вместе с охраной. Другой небольшой отряд стражников ехал за процессией повозок и каретами с багажом и ожидавшими нас слугами.

Эти слуги по утрам уезжали вперёд, занимали гостиницу, изгоняли всех других посетителей, заправляли постели нашим бельём, готовили нам еду и ожидали нашего прибытия. Меня удивляло, что мы останавливались только в гостиницах; в моей стране в обычае навещать ближайшее имение или плантацию у дороги, где путников всегда встречают с открытым гостеприимством. Однако, решила я, европейские обычаи, по-видимому, совсем другие.

В конце концов, пережив тошноту от долгого заключения в карете, скуку бесконечных дней за плотно задёрнутыми занавесями (графиня утверждала, что от света у неё болит голова), мы в начале вечера с грохотом въехали на булыжные улицы Аксельбурга.

Графиня, которая бо́льшую часть последнего дня дремала, выпрямилась и отвела занавеску. Я увидела фонари и иногда стены домов. Карета остановилась, открыли дверцу, в лицо ударил ослепительных свет, нас встречало множество слуг в ливреях.

Разминая затёкшие ноги, я осмотрелась и увидела, что мы въехали во двор, окружённый стенами, и что перед нами внушительный дом, а вовсе не гостиница. Графиня поправила свои юбки и сделала реверанс.