Френсис получил кофе и хлеб с бродягами, которые завязали, и с теми, которые только еще карантинили; за ними наблюдал священник и желал пообжиматься с их душами. В душу ко мне не лезь, был девиз Френсиса. Дай просто кофе. Потом он стоял перед миссией, убивал время, ковыряя в зубах картонкой от спичек. И тут подошел Руди.

Руди тоже был трезв на этот раз и причесан и подстрижен, хоть и сед. Усы тоже подстрижены, на ногах белые замшевые туфли, хотя и октябрь на дворе, что за черт, бродяга же, и рубашка белая, и стрелка на брюках. Френсис, с одним шнурком на две туфли, с колтуном в волосах, вдыхал вонь своего тела и, впервые в жизни ее устыдясь, почувствовал себя обойденным.

— Красиво выглядишь, бродяга, — сказал Френсис.

— Я был в больнице.

— А чего?

— Рак.

— Брось. Рак?

— Он говорит мне: умрешь через шесть месяцев. Я говорю: умру от пьянки. Он говорит: никакой разницы, хочешь пей, хочешь ешь, все равно не жилец. Рак тебя съест. Желудок — это такая сволочь, ты понял меня? Я сказал: хочу дожить до пятидесяти. А он говорит: ни за что не доживешь. Я говорю: ну и ладно, какая разница.

— Хреново, дед. Есть бутылка?

— Доллар есть.

— Черт, мы в доле, — сказал Френсис.

Но тут вспомнил, что должен Маркусу Горману.

— Слушай, — сказал он, — хочешь поработать со мной и сшибить доллар-другой? Возьмем пару бутылок, переночуем под крышей. Холода идут. Погляди, какое небо.

— А работать где?

— На кладбище. Грязь таскать.

— На кладбище? Можно. Мне надо привыкать к нему. Как платят?