У женщины от гнева дрожали губы. «Я говорю то, что думаю, и никого не боюсь», — сказал мужчина. Зато Димитрий насмерть перепугался. Он не мог понять и не решался спросить — да они и не дали ему возможности вставить слово, — что от него требуется этой странной супружеской паре. Нет, конечно, не адвокат был им нужен — об этом Димитрий догадался с самого начала. Эти люди сами годились в адвокаты. Но, разумеется, и не для того они явились, чтобы узнать, почему батумский театр называется железным. И Димитрий, хотя и был у себя дома, почему-то не чувствовал себя свободно, как хозяин, принимающий гостей. Он испытывал такое напряжение, как будто в его дом ворвалась целая толпа цыган и во что бы то ни стало хочет погадать ему; он словно ждал, что сейчас услышит что-то ужасное, невообразимое, и даже подумал — не подосланы ли к нему эти диковинные люди, но тут же устыдился столь низкого подозрения: в самом деле, как ни странно вели себя пришельцы, но уж недоверия наверняка не заслуживали; и, однако, едва ли было очень прилично с их стороны вести с незнакомыми людьми разговоры на скользкие темы, из-за которых и говорящий, и его слушатели запросто могли угодить на самую дальнюю окраину Сибири. Да и что там ни говори, а должны они были объяснить наконец причину своего посещения! А они только препирались друг с другом, словно не в чужой дом пришли, а играли на сцене в каком-то спектакле, так что Димитрию и Дарье оставалось только глядеть и дивиться на их игру. Не исключено, впрочем, что они старались скрыть под этим развязным поведением свое волнение; вернее, что поведение получалось развязным против их воли, — но, даже если так, разве от этого легче было Димитрию? Напротив, ему самому, Димитрию, передалось это плохо замаскированное волнение — неясное и ничем не оправданное, никакого отношения не имеющее к его существованию, неприемлемое, чуждое и потому гораздо более тяжкое, гнетущее, чем если бы оно было вызвано какими-то своими понятными причинами.