В углу стояло нечто напоминающее каменное корыто, полное пышущих жаром углей, вокруг суетились люди. Один человек изо всех сил бил молотком по куску раскаленного докрасна металла в форме лошадиной подковы. И, что еще более странно, рядом ждала своей очереди сама лошадь. Левая задняя нога ее была согнута, на шее висела холщовая торба, и лошадь с грустным видом что-то пережевывала, должно быть, свои мрачные мысли. Пришлось признать очевидное: ресторан был напротив.

Им подали на белой скатерти пустые тарелки, ножи, вилки, солонку-перечницу с горчичницей посередине, затем салфетки, а на закуску дали и поесть. Майор выпил стаканчик вермута и отправился с псом прогуляться в поле люцерны.

Оливье и Жаклин остались одни под деревьями.

- Так вы, значит, знали, что я еду в Каркассон? - спросил Оливье, глядя ей не в бровь, а в глаз.

- Нет, не знала, - ответила Жаклин. - Но я рада, что и вам туда.

Подавленный счастьем, Оливье задохнулся и стал дышать как человек, которого душат, для полного сходства недоставало лишь смеха палача.

Однако мало-помалу он взял себя в руки и снова поборол свою робость. Он слегка придвинул свою руку к руке Жаклин, которая сидела напротив него, и от этого сразу вырос в своих глазах на целых полголовы.

Под деревьями птички заливались, как собаки, и бросались крошками хлеба и мелкими камешками. Эта атмосфера всеобщего веселья постепенно опьяняла Оливье. Он снова спросил:

- Вы надолго в Каркассон?

- Думаю, на все каникулы, - ответила Жаклин с улыбкой более чем умопомрачительной.

Оливье еще ближе подвинул руку, и от пульсации крови в его артериях слегка задрожало золотистое вино в одном из бокалов, а, когда кровеносные сосуды вошли в резонанс со стеклянным, последний не выдержал и разбился.

Оливье снова помедлил и, набравшись духа, продолжал расспросы:

- Вы едете к родственникам?