А потом начали шить шпионаж в пользу Польши. И прицепили к нему дядьку Автуха, что жил на хуторе за деревней и не вступал в колхоз. А он с тем Автухом и разговаривал всего один раз прошлым летом, когда приезжал из Минска к больному отцу. Пришел тогда попросить лошадь, чтобы съездить к доктору. Но дядька Автух лошадь не дал, сказал, чтобы взял в колхозе, а ему надо успеть свезти сено, пока не начался дождь. И говорили-то всего пять минут. И вот теперь за эти минуты — расплата. Оба — к высшей мере.

— Ну чего вам не сидится? Все крутитесь, как на сковороде, — послышался недовольный голос в темноте.

— Хоть бы выглянуть где. Тут же деревня моя — Зеленый Луг, — ответил тот, что крутился.

— Ты же городской, говорил, — отозвался от дверей Сурвило. — Показывал на допросе: из Комаровки.

— То жил я на Комаровке. Когда на железке работал. А родился в Зеленом… Да.

— Вот — выясняется! — сказал Сурвило. — А то все — рабочий, железнодорожник. Путаете что-то, Шостак.

— Ничего не путаю. Происхождением из деревни. Но рабочий. Это надо взять во внимание! И партийный!

— Был, — коротко объявил Сурвило.

Реплика бывшего чекиста затронула больную струну в раненой душе рабочего Шостака, заговорившего как о чем-то недосказанном и больном.

— Был и остаюсь. Уже не откажусь, не такой. Перед партией я чистый.

Машину сильно подбросило на какой-то колдобине, поэт Феликс Гром даже вскрикнул от боли внутри. Кто-то впереди в темноте выругался:

— Падлы! И перед концом не могут по-людски! В бога-душу их мать!

— А потише нельзя? — со злостью упрекнул Сурвило.

— А что потише? Тише-тише! Да пошли вы…

— Ты кто? Как фамилия?

— А тебе что? Ты следователь?

— А хотя бы и так.

— Ну, Зайковский. Если следователь, то, наверно, записано в вашем сраном приговоре. Такую их мать!.. Да не наваливайся ты так, буржуйский чмырь! — вызверился он на кого-то в темноте. — У меня вот рука сломана…