Фогель наконец встал с гранитной тумбы, и Краузе заметил, что глаза вдовца следили за ним, пока он обходил могильный холмик и пробирался сквозь толпу прихожан. Когда он уже пожимал ему руку, пастор Фогель все еще не сводил с него глаз, и трудно было понять, хочет ли он о чем-то спросить или что-то возразить. Нехорошие были у него глаза. Глубоко ушли они в черные впадины и как-то уж очень блестели, отражая то невыносимую муку, то какую-то странную усмешку.

Только благодушное настроение после удачного слова не позволяло пастору Краузе рассердиться по-настоящему. Он повернулся к двум знакомым крестьянам, которые, видимо, хотели с ним поговорить.

Один из них, бородач, пожал ему руку.

— Спасибо вам, господин пастор, спасибо! Великолепная проповедь!

Грюнтальский пастор махнул рукой.

— Ну, что вы! Рингсдорфский пастор говорит проповеди лучше.

— Наш пастор тоже хорошо говорит. Мы им довольны. Только иной раз он заводит речь о каких-то непонятных нам вещах. И потом, он чересчур уж редко поминает имя господне. Нам больше нравится, как вы.

Другой, усач, подхватил громовым голосом прусского фельдфебеля:

— Совершенно верно! Грюнтальский пастор говорит точь-в-точь, как наш прежний пастор.

Пастору Краузе некогда было сообразить, следует ли ему радоваться сравнению с прежним пастором или наоборот. За спиной у него обменивались впечатлениями женщины.

— Видели, милая фрау Кетлер? Ни одной слезинки не уронил.

— Да, да, милая фрау Лангшток! У него каменное сердце. Да еще уселся на тумбу перед могилой господина Хагена! На что это похоже!

— А как хорошо говорил грюнтальский пастор!

— Да, да, да! Грюнтальский пастор такой милый!

Это «да, да, да» протянула растроганная дочка рингсдорфского фельдшера. Сквозь ее розовое маркизетовое платье просвечивала белая нижняя юбка; серые глаза с наслаждением останавливались на бархатном берете с плоским помпоном.