А вот теперь, когда он говорил себе: "Надо сойти с поезда", или: "Надо пойти разыскать кого-нибудь из горсовета", или что-нибудь другое в этом роде, то просто один человек слезал с поезда и шел по улице разыскивать такую-то улицу и дом, чтобы навести эти безнадежные, тягостные справки. Он это делал для себя, и никого больше эта не касалось. Только его одного...

Там, где нужно было сворачивать за угол, мимо знакомой булочной, высокий угловой дом был разрушен, и он совершенно неожиданно сразу увидел свой дом, где они жили с Шурой все эти последние годы перед войной. Дом стоял нетронутый, во всяком случае снаружи, только стекол, кажется, не было... Впрочем, полковник не собирался заниматься подробным осмотром и прямо толкнул дверь, вошел в парадное и стал подниматься по лестнице.

Дверь в квартиру немного постарела за эти два с половиной года, но это была все-таки та же самая дверь. Совершенно такая же, как и все остальные двери в доме, но для него это была совершенно особенная дверь, которую он узнал бы из сотни похожих. Только ручки не было и вместо французского замка зияла дыра. Вбитый в щель и загнутый на сторону гвоздь придерживал дверь.

На стене, около звонка, мелкими буквами было написано карандашом: "Я сию минуту вернусь". Это написала Шура три года тому назад, когда ждала его приезда: ей пришлось ненадолго запереть квартиру и уйти, и она волновалась, что он приедет в ее отсутствие. Но он вернулся только поздно ночью и, поднявшись по лестнице, увидел и прочел в первый раз эти слова. Он едва коснулся звонка, и сейчас же Шура с размаху настежь распахнула дверь и остановилась, загораживая вход, не здороваясь, не двигаясь и только молча, со своей выжидающей полуулыбкой вглядываясь ему в лицо. Потом медленно она отступила назад один, два шага, и улыбка проступала у нее на лице все ярче, и когда он шагнул через порог, она молча обхватила его шею руками...