Потеплей бы что-нибудь, поближе и попроще. Чтоб такие же, как мы, мужчины и женщины, только боги, чтоб их видно и слышно было, чтоб полюбоваться, пожаловаться, а не то и взыскать… Веселая команда древних греческих разбойников-олимпийцев вроде бы поближе. Но размах их издевательства над смертными все-таки пугает. Хотя сволочной характер Геры или вздорность Афродиты искупается их горячим вниманием к земным людям. Однако они же куда-то делись, олимпийцы, бросили нас. А дальше что? Славянский пантеон богов слаб и смутен, между богами мало связей, нет историй, совершенно нет женщин, неведомо, на ком женат Перун, есть ли дочери у Велеса; какое-то разнообразие внес А.Н. Островский со своей Снегурочкой, дописав несложенный русский космогонический миф, но далее наступил XX век с убогой чисто мужской кумирней (Ленин-Сталин), и женской ипостаси Создателя оставалось тихо плакать на каких-то лирических обочинах.

Чуть умолкали пушки – голосили музы. Всякое проявление Творца в женском голосе, будь то Обухова, Русланова или Шульженко, пользовалось особо нежной массовой любовью. И наконец мы дождались. То, что рыдало и смеялось без формы и воплощения, носясь над дикими русскими полями, гремя грозами и сияя радугами, оформилось и воплотилось. Алла Пугачева – таинственный результат соединения индивидуальной воли с требовательным и щедрым одновременно излучением масс – стала чем-то вроде русской языческой богини. Она – это мы; выбирая ее, мы тем самым как-то формировали и самих себя. Что же мы выбрали?

Во-первых, это жизнь. В природе Аллы Пугачевой нет ничего смутного, темного, лунного, взыскующего отвлеченных пустых небес, тянущегося к гибели или распаду. Русская жажда жизни, как она сказалась в Пугачевой, не имеет никакой истерии, безумия и болезни. Это здоровая жажда здорового существа. Лирическая героиня певицы не хочет ничего сверхъестественного – только естественного, в границах здорового прирожденного аппетита.