Болтливые люди расплачиваются за инерцию слова, умные понимают его потенцию, а значит, предвидят последствия сказанного; Кирш не была увере­на в своих силах и осторожничала со словами, «Самый громкий крик— тишина…» — как пелось в ее любимой песне старой питерской группы «Пикник», Кирш напева­ла эти слова себе под нос, открывая дверь своей квартиры (она пела, присвистывала или отстукивала мелодии, ког­да хотела успокоиться, никогда — в хорошем расположе­нии духа).

Драка была ни при чем: в кафе «Перчатка», традици­онное место сбора таких, как она сама, Кирш сегодня не собиралась по другой причине.

В этом не особенно известном для несведущих людей клубе Кирш привыкли видеть по четвергам и субботам. Это обычно. Но уж если там случались любительские бои по кикбоксингу, на ринге Кирш появлялась и в другие дни. Благодаря своим длинным ногам она вела бой на длин­ной дистанции, и зрители восторженно приветствовали, когда она уверенным джебом нокаутировала измотанно­го вконец суетливого партнера. Несколько влюбленных взглядов по ту сторону ринга отмечали при этом, что по­ведение Кирш на ринге мало отличается от ее тактики об­щения в обычной жизни. Ей нравилась дистанция, и она знала о неизбежности удара. Плохо знающие Кирш люди удивлялись ее привычке дышать на собственный кулак. Кирш была скульптором и художницей. Руки являлись частью профессии, и, когда они были перепачканы крас­кой, глиной или тисом, они казались Кирш не частью ее самой, а таким же инструментом, как кисть или карандаш. Но если руки были сжаты в кулаки, они принадлежали лишь ей, и тогда художник в ней мгновенно преображался в бойца. И она считала, что это совершенно правильно, потому что так уж устроено все на свете; есть идея, слово, и есть действие, кулак. И пусть слова — это смысл, пусть они даже могут строить или рушить, зато кулак чаще, чем сло­во, способен что-то защитить. Она не раз в душе радова­лась, что эти два качества так органично сочетаются в ней…