Арнук взобралась на высокий гребень, стараясь уловить в ночном воздухе запахи близкой стоянки людей. До нее донесся запах зайца, снявшегося с места при ее приближении. Но людей учуять не удалось. Ее вой взметнулся до неба, заполняя темноту мольбой и призывом, но в ответ только сильнее зашелестел ветер Не в силах вынести тяжести голода и одиночества, она свернулась у наметенного сугроба и впала в забытье.

Собака долго спала посреди бескрайних равнин. Но, хотя усталость и свалила ее, великие таинства свершались в сокровенных глубинах ее тела. Она лежала, положив морду на вытянутые широкие лапы, и мускулы ее судорожно подергивались. В пасти набежала слюна, и появился вкус крови. Ей снилось, будто она нагоняет быстроногого оленя и зубы ее вонзаются в живую плоть, — так она познала экстаз охоты.

В каждой клетке ее тела проснулись и заговорили извечные жизненные инстинкты, которым суждено было спасти и саму Арнук, и теплящуюся в ней новую жизнь. Когда собака подняла морду навстречу рассвету, перемена свершилась.

Рассвет обещал ясный день, и Арнук с ее новыми ощущениями принюхивалась к ветру. Учуяв теплый дух живой плоти, она двинулась на поиски дичи.

Полярная сова, совсем белая и не отбрасывающая тени в предрассветной мгле, окинула немигающими огромными глазами снежные равнины. Сова увидела зайца и камнем упала на него; зверек не успел даже заметить ее, как дюймовые совиные когти уже лишили его жизни. Какое-то время большая птица с упоением утоляла голод и, сидя на зайце в самодовольной хищной позе, не заметила, как что-то промелькнуло за ближайшим сугробом.

Арнук стала выдрой, скользящей к леммингу, лисицей, подкрадывающейся к куропатке. Искусство, которым она никогда полностью не владела, ожило в ней. Она медленно и бесшумно продвигалась вперед по уплотненному ветром снегу. Вот уже сова всего в нескольких ярдах от нее, и тут птица подняла голову, уставив свои желтые пугающе бессмысленные глаза прямо на Арнук.