Сигареты действуют на меня одуряюще. Я вижу все, как в тумане, и думаю, что бы сказала мама, если бы увидела, как я курю. Я слышу ее голос — слава богу, выучила за все эти годы: «Только испорченные женщины курят… только испорченные»… Если бы она меня сейчас увидела, взорвалась бы сильнее обычного, а я бы стала огрызаться, пока не заплакала горючими слезами. Мы обе следуем неизвестно кем написанному сценарию, не задумываясь и не вникая.

Анита смотрит на меня и вздыхает.

— Я злюсь сама на себя, Кристина. Зачем я сюда пришла? Какое-то сборище идиотов. Штемпель с вашим прекрасным Тулльбру

Она замолкает, словно ждет ответа.

— Не знаю, — прерываю я молчание.

— Что значит — не знаю? Ясно же, что я хочу слишком многого, потому что здесь никого нет, никого и ничего, по крайней мере для нас, и ты это знаешь не хуже меня.

— А может быть, ты неправа?

— В чем это я неправа?

— Может, и в других местах то же самое.

Она улыбается так, словно хочет показать, что знает жизнь куда лучше, чем я.

— Тут даже и думать нечего. Такие вещи чувствуешь сразу. Я, во всяком случае, чувствую. Здесь — ничего, там — все…

Анита замолкает. Наверное, она все так и сделает, как задумала, — уедет из Фалькенберга и найдет что-то другое, что-то куда более интересное в другом месте. Сама я так не уверена. Нас с ней отличают не только обстоятельства, приведшие нас сюда, но и сила желания. Анита сильнее и мужественнее, ее ничто не остановит. А я — слаба и боязлива, я, может быть, так и не решусь уехать.

— Мне просто интересно, — ее голос выводит меня из задумчивости, — разве люди в этом городе уже ничего не ждут от жизни? Ничего больше, кроме долгого ряда спокойных бессмысленных лет? Предел мечтаний: играть в этой деревне какую-то роль, быть заметной фигурой… в Фалькенберге! Словно бы им какого-то витамина не хватает, какое-то хроническое безволие… у них нет ни воли, ни даже мечты о чем-то другом. Они довольны — их узнает официантка в кафе «Ритц», они не забыты…