На следующее утро меня разбудил стук в стеклянную панель входной двери. На часах было 10:30.
– Уходите, – сказал я.
– Это Лидия.
– Ладно. Минутку.
Я надел рубашку, какие-то штаны и открыл дверь. Потом сбегал в ванную и проблевался. Попробовал почистить зубы, но только блеванул еще раз: от сладости зубной пасты вывернуло желудок. Я вышел.
– Ты болеешь, – сказала Лидия. – Мне уйти?
– О, нет, я в порядке. Я всегда так просыпаюсь.
Лидия выглядела хорошо. Сквозь шторы просачивался свет и сиял на ней. Она держала в руке апельсин и подбрасывала его. Апельсин вращался в солнечном свете утра.
– Я не могу остаться, – сказала она, – но я хочу тебя кое о чем спросить.
– Давай.
– Я скульптор. Я хочу вылепить твою голову.
– Ладно.
– Надо будет прийти ко мне. Студии у меня нет. Придется делать у меня дома. Ты ведь не будешь из-за этого нервничать, правда?
– Не буду.
Я записал ее адрес и как добраться.
– Постарайся подъехать часам к одиннадцати. После обеда дети из школы приходят, и это отвлекает.
– Буду в одиннадцать, – пообещал я.
Я сидел напротив Лидии в обеденном уголке. Между нами лежал крупный ком глины. Она начала задавать вопросы.
– Твои родители еще живы?
– Нет.
– Тебе нравится Лос-Анжелес?
– Мой любимый город.
– Почему ты так пишешь о женщинах?
– Как – так?
– Сам знаешь.
– Нет, не знаю.
– Ну, я думаю, стыдно человеку, который пишет так, как ты, просто ни черта не знать о женщинах.
Я ничего не ответил.
– Черт возьми! Куда Лиза задевала…? – Она стала шарить по комнате. – Ох мне эти девчонки, вечно убегают с маминым инструментом!
Нашелся другой.
– Приспособим вот этот. Посиди спокойно теперь, расслабься, но не шевелись.
Я сидел к ней лицом. Она работала над комом глины какой-то деревянной штукой с проволочной петлей на конце. То и дело она взмахивала ею в мою сторону из-за кома. Я наблюдал за ней. Глаза ее смотрели на меня. Большие, темно-карие. Даже ее плохой глаз – тот, что не совсем подходил к другому – выглядел здорово. Я тоже смотрел на нее. Лидия работала. Шло время. Я был в трансе. Потом она сказала: