Молодой врач смотрел на нее с таким выражением лица, словно заключил сам с собою пари: заплачет или сдержится. Если только Полина сама это не придумала в отчаянной попытке цепляться вниманием за мелкие детали, лишь бы подольше не услышать самого главного, того, за чем она сюда и пришла. А у врача этого таких, как она, три десятка в день: ну разве что они не носят туфель ручной работы из кожи игуаны и душатся не тысячедолларовым «Clive Christian», а чем‑нибудь попроще из ближайшего «Л’Этуаля».

— Необходима биопсия, — он вздернул брови — густые, колоритные, они кудрявились на концах и были промелированы ранней сединой.

А в целом он был вполне ничего, этот врач. Но на Полину смотрел не как на красивую женщину, которая бездарно маскирует страх и отчаяние кокетством, а как на лабораторную крысу, объект изучения. И это было страшно.

— Вам в семнадцатый кабинет. Сдадите анализы, оплатите в кассе, в понедельник придете за результатами.

— В понедельник… Но сегодня четверг, — у нее пересохли губы. — Нельзя ли пораньше, как вы не понимаете…

— Я все понимаю, — перебил врач, который знал, что в коридоре его дожидается очередь из десяти с лишним человек, — но лаборатория уже закрылась, а завтра у нас санитарный день.

— Три дня… Три дня ада, — вздохнула Полина.

— Может быть, все и обойдется, — без особенного энтузиазма подбодрил ее врач.

Вывалилась в коридор — словно на сухой январский морозец из беспощадно протопленной бани. Женщины из очереди уставились без стеснения, пытаясь прочесть по ее лицу: пан или пропал? Только одна из них, в повязанном по‑старушечьи темном платочке, который старил ее желтое осунувшееся лицо, смотрела на туфли — наглые, сиреневые, с золотыми пряжками. Для нее Полинины туфли были не просто обувью — непрактичной, немного вульгарной и неприлично дорогой, но чудесным артефактом с другой планеты. Из мира где— кто‑то‑запросто‑носит‑обувь‑с‑золотыми‑каблуками.