— Только бы оно годилось, — сказал он.

Оливер многозначительно ответил:

— Ну, это меньше всего заботит меня. Насколько я понимаю...

Маттис прямо посмотрел на него и спросил:

— Ну, а ты что скажешь на это?

— Что же я могу сказать? — возразил Оливер. — Меня это не касается больше! Но, может быть, и для меня найдётся что-нибудь впоследствии. Я ведь ещё не совсем мертв!

— О, нет, конечно нет! — воскликнул Маттис.

— Как ты думаешь, однако, — спросил польщённый его словами Оливер, — могу я всё-таки на кого-нибудь рассчитывать?

— Ты шутишь, Оливер. У тебя такие же шансы, как у меня.

Маттис был, видимо, доволен оборотом, который принимал этот разговор. Они старались говорить друг другу приятные вещи, хотя и соблюдали при этом некоторую сдержанность в обращении.

— Как это несчастье случилось с тобой? — спросил Маттис. — Ты свалился на палубу?

— Я? — воскликнул обиженно Оливер. — Я слишком много бывал в плавании, поэтому упасть во время качки не мог.

— А я думал, что ты свалился во время качки.

— Нет. Но на судно хлынула огромная волна.

— Должно быть, она была велика, если уж так расправилась с тобой? — заметил Маттис.

— О, да, чертовски велика! — хвастливо отвечал Оливер. — Она сорвала весь груз на палубе и, бросила мне прямо в руки бочку с ворванью. Она подняла бочку на воздух, и та полетела на меня, словно пушечное ядро.

— Волна подняла на воздух бочку? — повторил Маттис. — Ты кричал?

— Зачем бы я стал кричать? Разве это могло мне помочь?

Маттис с улыбкой покачал головой.

— Да, да, ты остаёшься верен себе, — сказал он.

Маттис чувствовал большое облегчение. С Оливером можно было иметь дело! Он был такой обходительный человек. Он лишился половины туловища, лишился всего, и всё-таки посадите его в коляску, прикройте ноги кожаным фартуком — и ничего не будет заметно! Он остаётся Наполеоном.