— Что ты хочешь этим сказать? — спросила она.

— Что я хочу сказать? Только то, что я калека, что я беспомощный, нет у тебя глаз, что ли?

— Не должна ли я идти просить милостыню?

— Ну, не совсем... Нет! Но разве ты не могла бы получить какое-нибудь пособие из вспомогательной кассы?

— Вот оно что! — сказала она и поджала губы.

— Разве это совсем немыслимо? Ведь я же такой беспомощный...

— Беспомощный! — воскликнула она, выйдя окончательно из себя. — Я скажу тебе кое-что теперь. Ты сам не хочешь ничего делать, решительно ничего! Почему ты не посмотрел вчера и не отправился в море, когда оно стало спокойным? А сегодня опять сильное волнение,

— Вчера также было.

— Да? А не можешь ли ты мне сказать, отчего выезжал Иёрген? — спросила она многозначительно.

— Разве Иёрген выезжал? О, ему это можно сделать. У него прекрасная, новая лодка, — сказал со вздохом Оливер.

Они замолчали. Но мать всё ещё была очень возбуждена и не скрывала этого.

— Ты продаёшь двери дома, — проговорила она. — Хорошо, что ты ещё не продал стен! Ах, я была бы рада лежать в земле!

— И я тоже. Прежде тебя!

— Ты? — возразила она с презрительной насмешкой. — Ты ведь лежишь в доме! Я уверена, что если мне выдадут что-нибудь из вспомогательной кассы, то мне ещё придётся тебя кормить.

Тут Оливер разразился громким смехом. Что за неразумные речи!

— Нет, это уже слишком! Ха, ха, ха! замолчи же теперь. Остальное ты можешь сама себе говорить.

Но спустя некоторое время в доме опять не было рыбы к варёному картофелю и не было ни одного полена дров для очага. Можно было иногда в течение дня улучить какой-нибудь час и выехать в море, когда оно несколько успокаивалось, но Оливер всегда упускал удобную минуту, и бухта снова покрывалась кипучими пенистыми волнами. Что бы это значило? Небо было безжалостным. Никогда ещё гром не гремел с такой силой над городом.