- Садись на этот камень, спиною к ветру, так, - приказала Таисия, а сама осталась стоять; и говорили они не лицом, а боком друг к другу, словно объяснялись с кем-то третьим. Трудно было поверить, что они только недавно были здесь с Михаилом Михайловичем и весело, по-французски, говорили о буре.

- Я слушаю, - сказала Елена Дмитриевна, не зная, что еще будет.

- Или ты, или я - понимаешь?

- Нет.

Таисия крикнула, или это ветер так усилил и оборвал ее слова:

- Не понимаешь? Или ты, или я, - тебе говорю. Вот смотри: я крещусь, видишь? Крещусь! Если еще продолжится и повторится то же, я отравлюсь. У меня яд есть - слыхала? Яд есть у меня, я отравлюсь.

И долго и по виду спокойно говорила о своей проклятой жизни и о своей проклятой любви к Веревкину, который дурак и трус и не смеет жениться на ней, потому что беден и не знает, какой ему дворец построить для Елены Дмитриевны. Говорила о себе, что она плюгавая, красноносая и знает это; и что скоро у нее все равно будет чахотка, а замужем она еще могла бы поправиться.

- Иногда... иногда,- всхлипнув, сказала Елена Дмитриевна,- от детей бывает здоровье. Я тоже до тебя слабая была.

- Вот видишь! - подтвердила сухо Таисия, - так как же мне жить, подумай. Но разве вам втолкуешь? Вы белоручка, вы всегда на чужой счет жили, а мы с Мишелем люди работающие, вы нас заедаете. Ты думаешь, он тебя потом не проклянет? Проклянет. Это теперь вы его околпачили вашим французским да вашим видом, а как придется каждый день кормить вас... Вы и едите много, больше меня, а мне скорее надо бы - но разве у вас есть совесть?