Наверху, на палубе, несмотря на позднюю ночь, продолжалась прежняя лихорадочная нагрузка.

Гремели паровые краны, ржали зарываемые в трюмы лошади, мычали коровы и сливались в гул десятки голосов рабочих и матросов.

Шарики юркнули вниз по сходне на набережную, разбежались в разные стороны и скрылись во мраке.

А Стрижик продолжал спать.

Товарищи забыли про Стрижика.

И спит Стрижик под топкой. И снятся ему блаженные сны, и он во сне не перестает улыбаться.

Ужасный, последний сон! Стрижик на минуту открыл глаза. В котле никого нет, тихо.

Вверху над ним бледным матовым пятном, дробящимся на дымогарных трубах, светится круглая и открытая горловина.

– Фу, дьявол! А чтоб тебе ни дна ни покрышки! – ворчит и ругается обычной руганью кочегар Еремеич. Голос его за котлом чуть слышен.

Еремеич заряжает кардифом топки.

– Чтоб вас рразорвало!

Чудак Еремеич! И вечно он недоволен своими топками. Он находит их старыми, никуда не годными, вечно проклинает их и желает им от души разорваться, хотя вряд ли это ему выгодно, ибо разорвись топки – и первому влетит ему, Еремеичу.

Стрижик, уловив эту ругань, улыбнулся, хотел было сделать движение, встать и вылезть из котла, но окаменелое от долгой и непосильной работы тельце его и не тронулось.

Приподнятая было головка его упала опять на подпиравшую ее руку, из детской груди вылетел вздох, и Стрижик уснул опять.

А Еремеич тем временем, зарядив все топки, полес закупоривать котел.

Он заделал как следует горловину.

Сперва обмазал края их суриком, потом залепил их несгораемым картоном – асбестом и привинтил гаечным ключом крышки. Он вспотел от этой работы. Тяжела эта работа и ответственна.

Зато теперь он спокоен. В котле – ни одной дырочки, ни одной скважины и поры.

Стрижик проснулся. Дыхание его сделалось частым и тяжелым, точно на него навалилась глыба.