Наши комнаты располагались рядом. Мама спала на купленной в секонд-хенде раскладушке в помещении с высоким потолком, которое служило нам гостиной, кухней и спальней. Нас разделяла только тонкая стенка.

Раскладушка скрипнула еще три раза. Затем раздался длинный, глухой женский стон. Так скрипит стол, который вот-вот развалится. Они, конечно, старались вести себя как можно тише. Я пытался уснуть, но когда закрывал глаза, то не мог не воображать то, что происходило в соседней комнате.

Я смотрел на черно-белую фотографию, которую сделали, когда мне было всего две недели отроду. Мама держала меня на руках. Она хотела быть похожей на битников, но, честно говоря, скорее напоминала иммигрантку, которую только что переправили с острова Эллис.

Ее грудь занимала чуть ли не половину фотографии. Мама не признавала кормления из бутылочки, и поэтому здорово располнела тогда.

За день до того, как была сделана эта фотография, бабушка и дедушка приехали в Нью-Йорк, чтобы упросить маму переехать к ним в пригород. Они уже подготовили для нее комнатку в своем доме, прямо над гаражом, и сказали, что ей нужно подумать о ребенке. И о своем образовании. Кроме того, маме дали чек на тысячу долларов, и предложили «хорошенько поразмыслить над их предложением». Мама пересказывала эту историю много раз, словно это была древняя скандинавская сага. И всегда заканчивала ее одинаково: «Я думала над их предложением, пока не закончились деньги, а потом позвонила этим занудам и сказала: мне жаль вас разочаровывать, но я собираюсь покорить Нью-Йорк». Если бы она действительно покорила Нью-Йорк, я бы не возражал против того, чтобы она пересказывала ее каждому очередному мужчине, который появлялся в нашем доме. Но тогда у нее вряд ли появилась бы такая потребность.

Мама пыталась добиться успеха, исполняя народные песни (она даже выступала в роли бэк-вокалистки Фила Окса на одном концерте в клубе «Виллидж Вэнгад»).