Он приходил в юрту Оэлун, будто хозяин, зло и визгливо кричал на Хоахчин, за самую малую провинность стегал плетью Хо. Устав от криков и рассуждений о своем прославленном роде, он умолкал и посматривал на Оэлун так, что у нее вспыхивало лицо, ей хотелось плотнее запахнуть полы халата. Весь он, маленький, худотелый, с тонкими, женскими ручками, с масленым блеском в щелочках хитрых глаз, был ненавистен Оэлун, но она молча терпела его. Однажды терпение кончилось.

Как-то Даритай-отчигин по своему обычаю стал рассуждать о делах своего рода.

— Все заботы на мне. Братья воюют, наводят на свои имена золотой блеск славы, а я тружусь с утра до ночи, подгоняя ленивых харачу. Какая мне в этом радость? А если братьев убьют, тогда уж и вовсе все на меня ляжет. Твой Есугей, как безумный, лезет в самое горячее место…

Оэлун не то чтобы забыла обещание Есугея — в случае его смерти будет отпущена домой, — она почему-то ни разу не подумала, что он может быть убит. Но сейчас, слушая Отчигина, вдруг представила себе, что Есугей мертв… Она сразу покинет эту юрту, этих людей. Вот только Хоахчин и Хо будет жалко. А может быть, слуг отдадут ей?

— Тебе что-нибудь говорил Есугей обо мне, когда уезжал? — спросила она Отчигина.

— А что он должен был говорить? — прижмурился Даритай-отчигин.

— Ну, если он… Если его убьют, то…

— Что тут говорить! — перебил ее Даритай-отчигин. — Обычая не знаешь? Его убьют — остаюсь я. Ты будешь моей женой.

— Но я не жена Есугея! Почему я должна перейти к тебе?

— Не жена, так невеста.

— И не невеста!

— Будь ты хоть его собакой, это все равно.