Корбачу пришлось несколько раз пересекать оцепление, потому что в некоторых местах солдаты стояли даже на опушке леса или на склоне оврага, и объехать их было невозможно. Однако на их машину уже никто не обращал внимания. Все, кто видел этих по-германски обмундированных людей, считали, что они тоже причастны к акции, только принадлежат к другой части.

— У вас крепкие нервы, товарищ лейтенант, — срывающимся голосом проговорил Корбач, когда они наконец объехали село и снова выбрались на лесную дорогу.

— Обычные, солдатские, — угрюмо проговорил Беркут, нравственно казня себя за то, что не способен спасти тех людей, расправу над которыми немцы сейчас намерены учинить.

— А у меня от страха ладони вспотели. И ноги дрожат. Все казалось: вот-вот остановят и проверят, но уже основательнее, чем тот фельдфебель.

— Ничего, лес рядом, а значит, можно дать бой. И появляется шанс. Когда выполняешь задание, старайся не думать ни о смерти, ни о провале… — спокойно, очень уверенно внушал Беркут, незаметно осматриваясь по сторонам. — Вот кто ты сейчас? Ты — немец-водитель, служащий вермахта, а значит, вокруг тебя — свои, германцы. Поэтому никакого страха, никаких сомнений. Тем более что рядом твой боевой командир, обер-лейтенант… Стоп. Останови…

Андрей вышел из машины. Последнее, уже внутренне оцепление находилось в двухстах метрах, и останавливаться здесь было небезопасно. Но Беркут, словно испытывая нервы бойцов, стоял и смотрел на то, что творят фашисты, заставляя, таким образом, и своих попутчиков наблюдать за происходящим, молча и мстительно сжимая магазины автоматов.

— Твоя взяла, ефрейтор Арзамасцев, — жестко заметил он, возвращаясь наконец в кабину. — В этом фейерверке наших салютов не будет.