Обычно лейтенант старался не реагировать на взгляды своих солдат, какими бы чувствами они ни были пронизаны, однако на сей раз не удержался:

— Как-то странно ты взглянул, Корбач. Что-то хотел сказать, но не решился?

— Подумал, что войны как раз и начинаются такими людьми, как вы. Потому что чувствуете себя в ней так, словно только для боев и походов созданы.

— Не такими, Корбач, не такими. Начинают их другие — дипломаты, политики. Но, очевидно, для таких, как я, — с этим можно согласиться.

— Но ведь таких немного, — проворчал Корбач. — Людей, которые немилосердно боятся этой войны, чувствуют себя на ней растерянными и жалкими, — значительно больше.

Беркут хищно ухмыльнулся и, отвернувшись, долго смотрел в боковое стекло. Лишь когда Корбач убедился, что ответа не последует, он вдруг сказал:

— Таких, всю войну пребывающих в растерянности и страхе, значительно больше. Но, возможно, только в этом и спасение человечества.

5

В штабе дивизии их уже ждали. Начальник разведки — словно бы вытесанный из дубовой колоды розовощекий коротыш, — медленно пережевывая не то что каждое слово, но каждый отдельный звук, уверенно доложил:

— Господин полковник, диверсанты нами обезоружены…

— Вот как? — удивленно потянул Лоттер, бросая взгляд на гауптштурмфюрера.

— Как вам это удалось, подполковник? — тотчас же поинтересовался Штубер. И вообще, все, что происходило здесь, в ближайшем прифронтовом тылу, вызывало у него едкий сарказм. Ему трудно было что-либо воспринимать всерьез.

— Они обезоружены и взяты нами под арест, — не успел среагировать подполковник.