— Но мы-то с вами ждали Беркута.

— Не мог тот лейтенант столько продержаться. Он, напропалую искавший смерти…

— «Не мог» — это не о нем. Мне почему-то кажется, что Беркут все еще где-то здесь, на полях Польши.

— Это дьявольский дух его витает над этими нивами, — объяснил Зебольд, — вдохновляя таких же «самоубийц войны», как и он.

— Вот почему мне все чудится, что он где-то неподалеку! — улыбнулся Штубер. — Правда, пошел слух, что вроде бы он не расстрелян, а пребывает в лагере военнопленных. Наверное, видели кого-то похожего. И еще… этот недавний побег из эшелона.

— Ну, мало ли кто нынче, конец войны почуяв, убегает! Попался бы нам тот обер-лейтенант, что вроде бы пощадил его во время расстрела. Можно было бы кое-что выяснить. И вообще, мне не совсем понятно, какого дьявола мы разыскиваем этого лейтенанта: чтобы обезвредить или чтобы наградить Железным крестом?

— И тем самым окончательно обезвредить. Вознаградив этим самих себя. Я понимаю, что подобная философия выше вашего фельдфебельского миропонимания, Зебольд. Тем не менее…

— Для меня он — все тот же, обычный русский. Пристрелю при первой же возможности.

— В таком случае мне придется пристрелить и вас. Предварительно предав земле и оплакав.

— Расстреливать, предварительно предавая земле? Никогда не сталкивался с подобным видом казни.

— Вы станете первым, на ком он будет испытан, мой фельдфебель.

— Я, конечно же, ослышался.

— Но если мыслить масштабно, то надо согласиться, что Беркут — диверсант особого пошиба. И если мы с вами все еще не осознали этого, мой Вечный Фельдфебель, то грош цена всему тому опыту, который приобретали на полях войны да по партизанским лесам, начиная с лета сорок первого.

— Понимаю, ценить достоинство врага…

— Не в этом дело. Мы, диверсанты, — особая каста. Скорцени исторически прав в своих попытках собрать лучших «рыцарей диверсионных кинжалов» под одним «плащом», за стенами замка Фриденталь