И это не говоря уж о благополучии и достатке, в котором купаются городские жители. Умм Заян спорила и противилась, как только могла. Она умоляла оставить ей внука. Но отец и слушать ее не стал да еще припугнул тем, что если она не отдаст ему сына, то бесповоротно погубит его будущее. А ее долг — забыть о своих чувствах ради счастья внука. Он не уставал описывать ей обеспеченную жизнь, которую Гали будет вести в городе, и прекрасное будущее, ожидающее его там. У женщины не нашлось слов, чтобы возражать, и она покорно смирилась с судьбой, как делала это и раньше. Но после тягостного молчания она спросила:

— А он надолго уедет?

— Он будет приезжать к тебе каждый год на праздники!

— Ты думаешь, ему повезет в городе?

— Да! Он вернется в европейском костюме, в торбуше

И тут Умм Заян представила себе внука Гали в изысканном европейском костюме, на голове сдвинутый набекрень торбуш, на ногах — блестящие ботинки, он восседает на муле, а позади бежит паренек с палкой. От счастья на глазах у нее выступили слезы. Но в то же время ей казалось, что сердце ее разрывается на части. Она всхлипывала, сама не зная, плачет ли она от радости за Гали или же от печали, скорбя о разлуке с ним.

Отец Гали уехал, пообещав вернуться через несколько дней и забрать сына. А Умм Заян, уйдя в свою комнатушку, плотно затворила за собой дверь. Подперев рукой подбородок, она сидела, предаваясь мечтам, и слезы текли по ее лицу.

На другой день она отправилась на базар, принесла сверток материи и стала шить для Гали рубашки и шапочки. Она не спала ночей, работала при свете лампы. А на коленях у нее лежал мальчик, она качала его, баюкала песнями о прекрасном будущем, повторяя, словно припев, слова о том, каким он будет, когда станет богатым: у него будут пышные, закрученные кверху усы, такие же, как у султанов, ярко-красный торбуш с кисточкой, как у эмиров, ботинки со скрипом, как у солдат. Она глядела на Гали долгим, жадным взглядом, потом обнимала его и осыпала поцелуями, а он просыпался и плакал спросонок. Тогда она молча гладила внука по голове, нежно покачивая, и опять начинала петь ему песни голосом, дрожащим от скорби и печали.