Володька прыгает на самого матерого руками вперед, вроде как ухватить хочет… падает… катится по земле кубарем.

Мгновение – и вот уже четверо милиционеров нависли над ним, матерятся, молотят сапогами-прикладами куда ни попадя… А потом волокут за ноги… волокут… А он и не противится, улыбается только, шепчет легонько: «Ма-ру-ся… Ма-ру-ся…»

То ли живой, то ли мертвый?…

Манька вскрикнула, грохнулась с лавки и зашлась слезами…

С той ночи долго еще деревенские шумели-ссорились:

– Слыхали, слыхали? Воров ноне сцапали. Конокрадов!

– Ты говори, да не заговаривайсси. Хто воры-та?! Хто? Вовка с Ленькой?! Побойсси Бога!

– С царем управились и до бога вашего доберемси! Вот сообчу, куда следоват, станет ваш боженька тебе, змее языкатой, сухари сушить.

– Вот ведь завистница полоумная. Неча с такой и говорить-та! Тьфу!

Одна «сорока», с району, на хвосте принесла: будто засудили Володьку на пятнадцать лет, как вора, за кражу народного добра. А другая «сорока», из местных, баяла, будто на месте обоих братьев прибили. Которая правда, которая нет?… Не дознаться… Сгинули братья…

Гуляет по тем краям с незапамятных времен песня старинная, горькая, заунывная:

Зачем мать сыра-земля не погнется?

Зачем кормилица не расступится?

От пару было, от конинаго,

A и месяц, и солнце померкнуло.

Не видно луча, свету белаго;

А от духа татарскаго

Не можно крещеным, нам живым быть…

Глава 3

Начался голод. Такая голодуха повсюду расползлась, что лебеда да очистки сделались пищей пасхальной. Мор взялся людей косить без разбору, будто косарь траву. Это как омут – не выбраться.

Все одно к одному. Тут выяснилось, Маруся ждет ребенка. Беременность-пытка изводила до обмороков.

Рожала в дому.

Свекруха глянула:

– Сама тощща щучка, да еще девку-цаплю уродила. Энтот малец – не жилец!