Однако он как бы по-прежнему чувствует себя в подполье. И это не просто горький осадок прожитых лет. Это ощущение повседневной жизни в государстве, где у власти стоят "могущественные корпорации — расхитители страны, могильщики агонизирующей нации", где задушена свобода, где лучшие люди томятся в полицейских застенках и тюремных казематах, а большая часть народа, подавленная фашистским террором, словно объята летаргическим сном.

Символично уже само начало книги, когда Васко Роша идет по оживленному столичному проспекту, застроенному фешенебельными домами, прибегая к уловкам завзятого конспиратора, направляющегося на нелегальную явку, хотя он прекрасно сознает, что никакой полицейской слежки за ним сейчас нет и не может быть. Ощущение жизни в подполье не покидает Рошу и в течение тех нескольких часов, пока он тщетно дожидается порочной и "коварной до безрассудства" любовницы на квартире, превращенной ее предприимчивой подругой в место тайных свиданий.

Строго говоря, это ощущение не покидало его нигде и никогда. Оно как бы вошло в плоть и кровь его. Иначе и не мог себя чувствовать такой человек, как Васко Роша, в мире, пропитанном ложью, лицемерием, враждебностью и недоверием, в мире, где господствовали "страх, заставляющий убивать, и ярость, заставляющая идти на смерть".

"Мы живем в подполье, и даже наша совесть в подполье…" — мысленно обращается Васко Роша к своему юному другу Алберто.

Любовница Васко Роши Жасинта — жена богатого и ограниченного бездельника; по ее словам, она боится"…трав молчания и одиночества, прорастающих в ней самой, заживо ее погребая". Страх одиночества и отчужденность тяготят и Рошу. И пожалуй, это явилось одной из главных причин того, что он с такой неожиданной для него легкостью поддался обольщению Жасинты.

Но все же не столько отчужденность, которую Васко постоянно испытывает с тех пор, как отошел от активной политической борьбы, сколько начавшаяся с того времени нравственная эрозия и разъедающее душу безразличие пугают его. В мысленном диалоге с Алберто он говорит: "У каждого своя норма, Алберто. Мое тело после перенесенных испытаний порой становилось нечувствительным. Но меня приводит в ужас то, что нечувствительной становится и душа, что она мертвеет".