- Да, носит дура-баба. Ноги отрезали по щиколотку - не кури! Отрезали ему пальцы на руках - все это у него отнимается, закупоривает кровяные сосуды. Отрезали, значит, пальцы, а он свое: неси, жена, "Беломор", и непременно фабрики Урицкого. Двумя культями папиросу берет и курит. Так и умер с папиросой. Под конец врач говорит: теперь пусть курит!

- Теперь пусть курит! - эхом повторил Пикалов и радостно мотнул головой.- Во, мужик!

- Молодец,- презрительно сказал Арканя.

Пасечник замолчал, повесив большую свою кудлатую голову на грудь,- в волосах и в бороде с сединой перепутались мелкие стружки,- потом вскинул голову и стал смотреть долгим внимательным взглядом на лампочку, засиженную мухами, глаза у него наполнились слезами.

- Отходил,- зарыдал грубым голосом пасечник,- отходили мои ноженьки-и!

- Вот те раз, хозяин! Да ты чё? - засуетился и тоже сморщился Пикалов.- Ты чё, хозяин!

- Ревишь, а я бы имел пасеку налаженную! - утешал Арканя.- Я бы разве килограмм сдал сверх плана? За твою зарплату? Ни в жизнь! Все в город - по пятерке! Хочешь не хочешь, покупать будут! Благодарить будут, слышишь, ну?

- Спичку не зароните. Шли бы в избу,- говорила жена пасечника, стоя в дверях и глядя на плачущего мужа.

Замахиваясь на кого-то невидимого, ворочая безногим туловищем, пасечник повез рукавом по верстаку и уронил стакан. Арканя тоже махал руками, и Пикалов тоже начал махать. Они смутно пришли к общему согласию, и каждый считал, что именно он прав и все с ним согласились в чем-то важном. Арканя объяснял жене пасечника:

- В город бы вас, на комбинат. С магазина попитаться. Надо уметь вертеться! Учи вас, долбаков деревенских! Отделение-е! Слушай мою команду!

Стакан мягко подпрыгивал в стружке, катался под ногами...

Дымка упиралась, когда ее на веревке-удавке затаскивали в лодку.