– А счет? – вдруг вспомнил он. – Счет сошелся?

– Не было никакого счета. Нечего считать людей, это другая, противная нам сила любит считать да пересчитывать.

– Но ты-то меня простил? – заглянул Федор в глаза хозяину места. -

Простил теперь?

– Я тебя простил еще тогда, как увидел. Как увидел, так сразу и простил. А счет по головам – это ты придумал сам. Ты скажи о другом

– останешься с нами?

Федор подумал, обведя взглядом пустынные холмы.

– Нет, не останусь. Ты тут хозяин, а моя вера спутанна, как старая рыбацкая сеть. Но потом, может, вернусь – если разберусь с двухголовым оленем. Ведь в оленя верить можно?

– Смотря как – никто не мешает оленю жить под небом Господа, как всякой божьей твари, будь она с двумя головами или с одной. Да ладно, ты почувствуешь, когда надо вернуться, – досадливо сказал игумен. – Только не надо медлить.

Они попрощались, и вот Федор повернулся и не оглядываясь пошел на юг.

Когда он отошел достаточно далеко, игумен распахнул плащ и освободил странную птицу, пригревшуюся у него на груди. Не то белый голубь, не то маленькая куропатка, хлопая крыльями, поднялась в воздух и полетела вслед за ушедшим.

Кошачье сердце

В воздухе стоял горький запах – запах застарелого, долгого пожара, много раз залитого водой, но все еще тлеющего. “Виллис” пылил берегом реки, мимо обгорелых машин, которые оттащили на обочину. Из машин скалились обгоревшие и раздувшиеся мертвецы из тех людей, что решили в последний момент бежать из города.

Фетина вез шофер-украинец, которого, будто иллюстрацию, вырвали из книги Гоголя, отсутствовал разве что оселедец. Водитель несколько раз пытался заговорить, но Фетин молчал, перебирая в уме дела. Война догорала, и все еще военные соображения становились послевоенными. А послевоенные превращались в предвоенные – и главным в них для Фетина была военная наука и наука для войны.