– Почему гомункулуса?

– Ну, – растерялся капитан. – Продукт опытов. Или как его там.

Они обошли стол, глядя на приборы.

– Вы можете прочитать? – Фетин ткнул пальцем в этикетки.

– Это латынь. – Капитан всматривался в подписи под колбами. -

Знаете, что тут написано? Очень странно: “Кошачья железа № 1”,

“Кошачья железа № 2”… “Экстракт кошачьей суспензии”… Может, пойдем?

Нет тут ничего, а трофейщикам я уже указание дал, они сейчас приедут с ящиками.

Но они еще шарили в темном подвале два часа, пока татарин случайно не обнаружил наконец журнал профессорских опытов.

Они поднялись прямо в апрельский вечер, в царство розового света и пьянящих запахов весны. Капитан вдруг ахнул:

– А я ведь вспомнил, где вас видел. Помните, в сорок втором, в

Колтушах, в полевом управлении фронта?

Лучше б он этого не говорил – Фетин дернулся и посмотрел на капитана с ненавистью. Колтуши – это было запретное слово в его жизни, именно там началась цепочка его неудач.

Стояла страшная зима первого года войны. Через поляну у опытной станции, через газон, была прорыта щель, в которой Фетин прятался от бомбежек. Но щель занесло снегом, и он стал ходить в подвальный виварий. Под лабораторным корпусом был устроен специальный этаж с клетками и операционными, часть лаборатории, скрытая от посторонних глаз и, что еще важнее, – ушей.

Там, на опытной станции академика Павлова, среди никчемных, никому не интересных собак с клистирными трубками в животе была особая клетка. И зверь из этой клетки поломал жизнь Фетину.

За металлической сеткой на ватном матрасе сидел кот с пересаженным сердцем. Может, и не сердцем, но факт оставался фактом – голодной зимой первого года войны коту полагалось молоко, которое разводили из американского концентрата. Однажды повара чуть не расстреляли, заподозрив в воровстве кошачьей пайки.

Непонятная Фетину ценность зверя подтвердилась внезапно и извне.