- Что же, - говорю, - тут техноложец может сделать?

- А он, - говорит, - когда в прошлом году к отцу в гости приезжал, то для маленькой племянницы, которая ходить не умела, такие ходульные креслица сделал, что она не падала.

- Так это вы хотите, чтобы и солдаты в ходульных креслицах ходили?

И только ради сана его не обругал материально, а послал его ко всем чертям мысленно.

А тут Полуферт приходит и говорит, что будто точно такая же кувыркаллегия началась и в других частях, которые стояли в Василькове, в Сквире и в Тараще.

- Я, даже, говорит, - "пар сет оказиен" и стихи написал: вот "экутэ", пожалуйста.

И начинает мне читать какую-то свою рифмованную окрошку из слов жидовских, польских и русских.

Целым этим стихотворением, которое я немного помню, убедительно доказывалось, что евреям не следует и невозможно служить в военной службе, потому что, как у моего поэта было написано:

Жид, который привык торговать

Люкем и гужалькем,

Ляпсардак класть на спину

И подпирацься с палькем;

Жид, ктурый, як се уродзил,

Нигде по воде без мосту не ходзил.

И так далее, всё "который", да "ктурый", и в результате то, что жиду никак нельзя служить в военной службе.

- Так что же по-вашему с ними делать?

- Перепасе люи дан отр режиман.

- Ага? "перепасе..." А вы, говорю, напрасно им заказываете палантины для ваших "танте" шить.

Полуферт сконфузился и забожился.

- Нон, дьо ман гард, - говорит, - я это просто так, а ву ком вуле ву, и же ву зангаже в цукерьню - выпьемте по рюмочке высочайше утвержденного.

Я, разумеется, не пошел.

Досада только, что чёрт знает, какие у меня помощники, даже не с кем посоветоваться: один глуп, другой пьян без просыпа, а третий только поэзию разводит, да что-то каверзит.