Итак, вяземская помещица вынуждена еще многие месяцы скучать в бескрайной степи. Она вздыхает и бродит тенью по низким горницам. Федосья Васильевна робеет перед ученым родственником и его соседями – их добрые усмешки кажутся ей язвительно-злыми. Да и все малороссийское, украинское чуждо, необычно. Нету, например, покорности у мужиков. Иные из них считаются вольными, именуют себя казаками… Но может ли мужик даже предками равняться с дворянином?

С испугом и растерянностью переводит Федосья Васильевна свой взгляд с портрета на портрет в маленькой гостиной. Художник написал деда и прадеда Степана и Акима Нахимовых, сотника Мануйлу и запорожца Тимофея, во весь рост; на обоих яркие жупаны, у обоих хищные горбоносые лица, и одинаково сжимаются сильные пальцы на эфесах обнаженных кривых сабель. Разбойные лики!.. А тут еще Аким Матвеевич в вечернюю пору увеличивает бабий страх своими рассказами об украинской казачьей старине, о битвах с ляхами и татарами, пожарах и огневых пытках. В долгую ночь Федосья Васильевна не может уснуть. Зажигает свечи и кладет поклоны перед образом Смоленской божьей матери, пока не заноют натруженные кости.

А мальчики будто и не замечают огорчений матери. Они любят дядюшку и его рассказы. Болезненный и желчный эпиграмматист, Аким Матвеевич с детьми общителен и прост. И чего только не знает! От него услышали, как далекие предки ходили на челнах в суровое море до самого Царьграда. Племянники даже заучивают строфы дядюшкиных стихов, отвечающие их детскому патриотическому чувству:

– Смерть! – Смело мы злодеям скажем

И землю кровью обагрим,

Судьбе завистливой докажем,

Что храбрый Росс непобедим.

Потом на смену войне приходят новые интересы, и они с увлечением, не осмысливая содержания, повторяют:

Блажен, кто в жизни сей с указкой меж перстов

Прошел сквозь юс и кси, достигнул до складов,

И тамо в бра и дра прилежно углублялся,