Осмотрев перстень я заметил, что он немного не такой, как обычные побрякушки, коих я насмотрелся гуляя по рынкам с очередной девушкой. Перстень отливал зеленым цветом и, хотя он и не светился, мне показалось, что, если на него долго смотреть, то он немного режет глаза. На нем красовался странный рисунок в виде глаза с голубым зрачком и совершенно красным белком, как ни парадоксально это звучит.

- Все страньше и страньше,- пробормотал я, отложив перстень и достав из конверта лист всего с несколькими строчками рукописного текста на ветхой (старой?) бумаге.

Текст был написан на латыни удивительно красивым почерком. Так писали в давние времена: куча всяких закорючек, руны какие-то. Неужели кто-то, кто писал это письмо, знал о моем увлечении латынью? Хотя они просто могли читать мои статьи или переводы. Или все же это случайность?

Посмотрев на лист, я не нашел в нем ничего особенно интересного, лишь три коротеньких предложения:"Non fit sine periculo facinus magnum.Omne initium difficile est.Fac et spera".

Я сел в кресло и достал латинский словарь. Я, конечно, знаю латынь, но со словарем спокойнее. Перевести текст не составило труда. Он состоял из простейших предложений: "Великих дел, не сопряженных с опасностью, не бывает. Всякое начало трудно. Действуй и надейся".

Я задумался над тем, что же означают эти слова, при этом по привычке начав вертеться в кресле. Я просто обожаю это дело, это кресло-единственная моя серьезная покупка сверх того, что досталось при дележе имущества с родителями и от старых жильцов. Я увидел это кресло в магазине и понял, что это любовь с первого взгляда. С тех пор я писал свои заметки, статьи и делал переводы, исключительно сидя в этом кресле.

Повернувшись к зашторенному окну, я задумчиво спросил у этого самого окна: