Бросая на него взгляд, я несколько раз с благоговейным страхом наблюдал это явление и задавал себе вопрос, о чем он так сосредоточенно размышляет. Вблизи его волосы и бакенбарды были еще чернее и гуще, чем казалось мне раньше. Квадратная нижняя часть лица и черные точки на подбородке - следы густой черной бороды, которую он ежедневно тщательно брил, - напоминали мне ту восковую фигуру, какую с полгода назад привозили в наши края. Все это, а также правильно очерченные брови и бело-черно-коричневое лицо - будь проклято его лицо и память о нем! - заставляли меня, несмотря на мои дурные предчувствия, считать его очень красивым мужчиной. Не сомневаюсь, что красивым считала его и моя бедная мать.

Мы приехали в гостиницу на берегу моря, где два джентльмена, расположившись в отдельной комнате, курили сигары. Каждый из них развалился по крайней мере на четырех стульях, и были они одеты в широкие грубошерстные куртки. В углу лежали связанные в огромный узел пальто, морские плащи и флаг.

Когда мы вошли, оба неуклюже поднялись со стульев и сказали:

- Здравствуйте, Мэрдстон! Мы уже боялись, что вы умерли.

- Еще нет, - сказал мистер Мэрдстон.

- А кто этот малыш? - спросил один из джентльменов, положив руку мне на плечо.

- Это Дэви, - ответил мистер Мэрдстон.

- Какой Дэви? - спросил джентльмен. - Дэви Джонс?

- Копперфилд, - ответил мистер Мэрдстон.

- Как? Обуза очаровательной миссис Копперфилд? - воскликнул джентльмен. - Хорошенькой вдовушки!

- Куиньон, пожалуйста, будьте осторожны, - сказал мистер Мэрдстон. Кое-кто очень не глуп.

- Кто же это? - смеясь, спросил джентльмен. Я с живостью поднял голову, желая узнать, о ком идет речь.

- Всего-навсего Брукс из Шеффилда, - сказал мистер Мэрдстон.