- О! - воскликнул Джон Уэстлок со всем презрением и негодованием, какие могло выразить это односложное восклицание. - Всего наилучшего, барышни! Идем, Пинч, не стоит над этим задумываться. Я был прав, а вы ошибались. Это не так важно, в другой раз будете умнее.
С этими словами он похлопал по плечу своего приунывшего товарища, повернулся на каблуках и вышел в коридор, куда, нерешительно потоптавшись сначала в гостиной, последовал за ним и бедный мистер Пинч, с выражением глубочайшей подавленности и печали на лице. Затем они вдвоем подхватили сундук и отправились навстречу дилижансу.
Этот быстроходный экипаж проезжал каждый вечер мимо перекрестка на углу, куда оба они и направились теперь. Несколько минут они шли по улице молча, пока, наконец, молодой Уэстлок не расхохотался громко. Потом он замолчал, потом опять расхохотался, и так несколько раз подряд. Однако его спутник ни разу не отозвался тем же.
- Вот что я скажу вам, Пинч! - начал вдруг Уэстлок после новой продолжительной паузы. - В вас мало злости. Какое там мало! Ни капли нет!
- Ну что ж! - сказал Пинч со вздохом. - Не знаю, право. Это, может быть, даже лестно. Может, еще тем лучше, что во мне ее нет.
- Тем лучше! - передразнил его спутник. - Тем хуже, хотите вы сказать.
- И все-таки, - продолжал Пинч, занятый собственными мыслями и не слыша этих последних слов своего друга, - во мне, должно быть, немало того, что вы называете злостью; иначе как бы я мог до такой степени огорчить Пекснифа? Мне бы очень не хотелось его обижать - не смейтесь, пожалуйста! - не хотелось бы ни за какие деньги; а, видит бог, они мне крайне были бы нужны, Джон. Как он огорчился!