Борисыч уже отплясывал в лихом матросском танце на сцене, когда Федюня начал успокаиваться и старался взять себя в руки.

Ирина Олеговна отыграла танцорам и, когда они под гром аплодисментов и крики "Браво!" начали уходить за кулисы, объявила Федюню, "который споёт сейчас несколько песен военного времени".

Перенервничавший Федюня механически зашагал на сцену. Свет рампы ослепил его, и он не увидел зрителей в полутёмном пространстве перед собой. Только по шарканию ног и вежливому покашливанию он чувствовал, как полон зал.

Ирина Олеговна заиграла, кивнула Федюне головой, и он запел.

Начал петь про смуглянку молдаванку, что по тропинке в лес ушла, и весь зал запел вместе с ним. Они спели вместе, и зал и Федюня и про трёх весёлый друзей танкистов, и как ехали по Берлину наши казаки, и про солдата, что просил извинения у жены своей Прасковьи. Зал аплодировал без устали, и Федюню не хотели отпускать, а его небольшой репертуар, закончился.

Зал требовал продолжения, и Федюня с ужасом понял, что выхода у него нет. Переступив с ноги на ногу, он поклялся себе, что слова произнесёт правильно и ничего не напутает. Они переглянулись с Ириной Олеговной, кивнули головой друг другу, и Федюня звонко запел:

– Колокольчик серебристый, развернись надо мной, мы летим, парасучисты, над страной, над страной...

Притихший зал прислушивался к словам незнакомой песенки, и все хорошо услышали смешное непонятное "парасучисты". А когда зал понял, что Федюня хотел спеть "парашютисты", раздался такой гомерический хохот, что показалось, стены рухнут от его раскатов.

Смех заглушил и аккордеон Ирины Олеговны, и слабенький голос растерявшегося Федюни.

Ветераны хохотали, валились друг на друга, утирали слёзы кулаками, вскрикивали: "Парасучик!" и хохотали снова и снова.