Никто и слушать ничего не желал, хотя эта благородная женщина приложила немало усилий, чтобы восстановить меня в моих правах. Но куда там: Ромен Гари никогда бы не смог такое написать! Именно это, слово в слово, заявил Роберу Галлимару один блестящий эссеист из Н.Р.Ф. Другой в разговоре все с тем же моим другом, который был мне очень дорог, сказал: "Гари -- писатель на излете. Этого не может быть". Я как автор был сдан в архив, занесен в каталог, со мной все было ясно, и это освобождало литературоведов от необходимости разбираться в моих произведениях, вникать в них. Еще бы, ведь для этого пришлось бы перечитывать! Делать им, что ли, нечего?

Я настолько хорошо это знал, что на протяжении всей истории с Ажаром (четыре книги) ни минуты не опасался, что самый обыкновенный и несложный анализ текстов может меня разоблачить. И я не ошибся: никто из критиков не услышал моего голоса в "Голубчике". Ни один -- в "Жизни впереди". А ведь там та же самая манера чувствовать, что и в "Европейском воспитании", "Большой раздевалке", "Обещании на рассвете", и зачастую те же фразы, те же обороты, те же характеры. Достаточно было прочесть "Пляску Чингиз-Кона", чтобы немедленно опознать автора "Жизни впереди". Друзья молодого героя в "Тревоге царя Соломона" все вышли из романа "Прощай, Гари Купер": Ленни там думает и говорит в точности так же, как Жанно в "Царе Соломоне" -- это заметил и сказал моему сыну Юг Море, в то время семнадцатилетний ученик лицея имени Виктора Дюрюи. Весь Ажар уже заключен в "Тюлипе". Но кто его читал среди профессионалов? Легко вообразить мое ликование. Самое сладостное за всю мою писательскую жизнь. На моих глазах происходило то, что в литературе обычно происходит посмертно, когда писателя уже нет, он никому не мешает и ему можно наконец воздать должное.