Карл Маркс в моем воображении походил на доброго бородатого дедушку Юру — отца папки. В то время у меня появлялись какие-то склонности к рисованию. И вот я решила нарисовать портрет Маркса. С каким же старанием я работала! Сколько бумаги, карандашей, красок, энергии и сердечного трепета я вложила в этот портрет! И как ждала оценки родителей!

Папка сказал: «Молодец, раз начинаешь с великих людей». И Маркс в моем воображении сразу вырос в гиганта: по-белорусски «вялш»- большой. Мама тоже сказала что-то лестное, но непонятное: «Oro-го! У тебя, дочурка, есть эстетический вкус и чутье живописца». «Эстетический»- темная ночь, «вкус» — сладкое, горькое, что-то на кончике языка, «живописца»-«живо писать», а я-то так долго трудилась, «писала медленно» (этого я, конечно, не сказала маме, чтобы не разочаровать ее).

…Чуть начнешь вспоминать, и невольно мысли уносят тебя далеко-далеко. С «колокольни» своего теперешнего возраста смотришь на ту девчонку, и невольно охватывает первозданная радость бытия, новизны, счастья узнавания…

Но возвращаюсь к маме и ее жизни.

Интересна история ее любви и замужества. Об этом, когда я подросла, поведала мне сама мама. Да и от других я наслушалась немало, особенно от бабушки Зоей — дальней родственницы отца, моей неродной, но самой любимой бабушки.

…В 1921 году, когда наша местность была освобождена от белополяков, приехал домой на побывку из Кронштадта Иван Казей.

Ане Казей исполнилось тогда шестнадцать лет.

Был май, весна в разгаре, вовсю цветет черемуха; в бывшем графском парке — целые поляны фиалок.

В деревне, в воскресный день, в бывшем доме графского писаря танцы под гармонь, скрипку, цимбалы.